Потом его охватили тревоги и страхи другого рода – уже не касавшиеся нашего, материального мира и оттого, пожалуй, еще более жуткие. Подобно многим провинциалам, вместо образования пробавлявшимся россказнями деревенских краснобаев, легендами и страшными сказками, д’Артаньян, признаемся, был суеверен (впрочем, в ту эпоху это касалось и людей не в пример более образованных). Глядя на мертвенно-белые лица статуй с пустыми слепыми глазницами, он поневоле вспомнил беарнские предания о древних истуканах, которые в особые ночи (например, в полнолуние, как сейчас) начинают ходить, перемещаться, охотиться за припозднившимися путниками… Что, если вон тот верзила, задрапированный в беломраморный плащ, с чем-то вроде пучка молний в руке, сейчас медленно-медленно повернет к нему свою трупную рожу, уставится бельмами, сойдет с невысокого пьедестала, неожиданно быстро метнется…
Проклятый лунный свет играл злые шутки – в изменчивых переливах серебристого сияния и угольно-черной мглы казалось, что белые статуи украдкой меняют позу, пока гасконец отводит от них растерянный взгляд, ухитряются чуть-чуть переместиться со зловещими замыслами, рельефные нимфы и сатиры поворачивают головенки, ища невидящим взглядом чужака, и все это языческое сборище едва слышно перешептывается меж собой, ожидая рокового часа полуночи, когда произойдет что-то определенно жуткое…
Сейчас живая и богатая фантазия, всегда свойственная д’Артаньяну, обернулась против своего хозяина, погружая в горячечный мир кошмаров. Вдобавок он вспомнил о легендах, с которыми познакомился уже в Париже, – рассказы о привидениях, порой навещающих древний Лувр. Взять хотя бы зловещего красного человечка, с завидным постоянством бродящего ночью по коридорам, когда французских королей ожидают скорые несчастья… Или белую даму…
Он судорожно сжал эфес шпаги, но облегчения и душевного успокоения это не принесло. Против потустороннего мира земное оружие бессильно. Что до духовного… Впервые в жизни д’Артаньян пожалел, что был столь нерадивым прихожанином и не помнил ни одной молитвы, надежно отгоняющей нечистую силу и прочие порождения тьмы. Даже "Патер ностер" он вряд ли смог бы произнести без запинки.
"Господи, – взмолился гасконец, прижавшись спиной к стене возле небольшой ниши. – Убереги меня от здешней чертовщины, и я, ей-же-ей, закажу по мессе во всех парижских соборах, а в Сен-Дени – целых три. И пожертвую на украшение алтаря аббатства Сен-Жермен де Пре золотую цепочку, которую выиграл в кости у шевалье де Бриссака, а церкви Сен-Северен принесу в дар сорок пистолей, выигранных в "Голове сарацина"… И никогда не буду больше…"
Тягучий стон, раздавшийся совсем рядом! Весь облитый холодным потом, д’Артаньян перекрестился, бормоча единственную запомнившуюся строчку: "…да расточатся враги его…"
Как и следовало ожидать, столь ничтожные познания в святом богословии не произвели увещевающего действия на объявившуюся совсем близко нечистую силу – стоны продолжались, к ним примешивались некие зловещие, ни на что не похожие звуки, словно бы жалобное оханье грешников в аду, возня и копошение, будто в углах собирались ждущие полуночи выходцы из преисподней…
Ожидание опасности во сто крат мучительнее самой опасности, зримой и ощутимой. Осознав это и горя желанием обрести хоть какую-то определенность, пусть даже невероятно пугающую, д’Артаньян, крестясь, двинулся в сторону источника неведомых звуков. Свернул направо, туда, где скрылись его спутники, крадучись, сделал с дюжину шагов вдоль стены, в сторону непонятных звуков, заглянул под арку дверного проема…
И облегченно вздохнул всем нутром, ощутив невероятную слабость – и несказанное облегчение.
Существа, производившие этот шум, оказались вполне земными, принадлежащими к тому миру, которого д’Артаньян не боялся нисколечко. Прямо в широкой полосе белого лунного сияния, на широкой кушетке, в объятиях верзилы-англичанина лежала прелестная Констанция Бонасье и, закинув голову, прикрыв глаза, оскалив жемчужные зубки в гримасе наслаждения, тихо постанывала в такт незатейливым, но размашистым колыханиям любовника, с победительной ухмылкой заглядывавшего ей в лицо. Невольный свидетель имел все возможности убедиться, что ножки очаровательной галантерейщицы стройны, грудь безукоризненна, а бедра достойны не только валятеля, но и ваятеля.
"Мои поздравления, г-н Бонасье! – подумал д’Артаньян не без зависти. – Напророчили на свою голову, знаете ли…"
И, тут же забыв вырвавшиеся сгоряча обеты вести отныне жизнь исключительно добродетельную, подумал: а эту вот английскую ухватку надо будет запомнить, тут они нас обскакали, еретики чертовы, мы как-то не додумались… Надо же, выходит, и этак вот можно…
– Ну что? – хрипло спросил англичанин, нависая над молодой женщиной. – Это будет получше ваших французских фертиков?
И д’Артаньян с крайним неудовольствием услышал вздох Констанции:
– О, милорд… – а вслед за тем милая особа негромко произнесла такое, что у гасконца уши заполыхали.
"Черт знает что, – подумал он сердито. – Какое право имеют эти еретики с туманного острова валять наших красоток прямо в королевском дворце? Каков хозяин, таков и слуга… Легко представить, что происходит сейчас в спальне ее величества… А не вызвать ли мне его на дуэль? Повод? Да к черту повод! Он англичанин, и этого вполне достаточно!"
Рука сама тянулась к эфесу шпаги, но д’Артаньян (за что потом не на шутку себя зауважал) сдержался гигантским усилием воли. Устраивать дуэль в Лувре, да еще посреди ночи, – это уже чересчур, моргнуть не успеешь, как окажешься на Гревской площади в центре всеобщего внимания. Конечно, это была бы небывалая честь и нешуточная слава – первый французский дворянин, проткнувший в поединке чертова англичанина прямо в королевском дворце, но поскольку честь и слава неминуемо сопряжены с лишением головы, стоит взять себя в руки…
Он тихонечко отступил и вернулся на прежнее место. Негромкие стоны и сопутствующие звуки не утихали. Д’Артаньян, сердито грызя усы, прислонился к стене.
И вновь встрепенулся, заслышав тихие шаги. В дальнем конце галереи показалась тихо беседовавшая парочка – дама в богатом платье и кавалер без шпаги. Судя по некоторым наблюдениям, оба, безусловно, не принадлежали к миру призраков, но д’Артаньяну в его положении этот факт не прибавлял радости. Парочка направлялась прямо к нему, поглощенная друг другом, но все же не настолько, чтобы не заметить рано или поздно меж двух беломраморных статуй фигуру в мушкетерском плаще и шляпе, мало похожую на творение придворных художников и скульпторов.
"Притвориться призраком, быть может? – смятенно подумал д’Артаньян. – Пугнуть их как следует? А вдруг не поверят? А если поверят, не поднимется ли переполох? Нет, какой из меня призрак…"
Он бесшумно сделал пару шагов вправо и укрылся в неширокой нише, встал в дальний ее уголок, меж кушеткой и стеной. Вовремя – парочка остановилась совсем рядом, у соседней ниши.
Мужчина вдохновенно произнес:
– Что я еще могу сказать вам, Марион? Клянусь вашей жизнью и моей смертью, чувства мои бездонны, как океаны, и высоки, как самые грандиозные горы…
"Хорошо поет, собака, – не без цинизма подумал д’Артаньян. – Убедительно поет. Надо будет запомнить и ввернуть при случае – такое всегда пригодится…"
– Ах, Арман… – отозвалась дама тоном упрямой добродетели. – Ваши слова нежны и обжигающи, но я никак не могу решиться изменить своему супружескому долгу…
"Ба! – подумал д’Артаньян. – Сдается мне, красотка, ты себе просто-напросто набиваешь цену. Быть может, я и не великий знаток женщин, но одно знаю: верная жена, ежели и захочет сохранить верность, то не в столь высокопарных выражениях. Нет, сударыня, она гораздо проще, но убедительнее выразится! Помню, малютка Пьеретта, даром что крестьяночка, не колеблясь, хлопнула меня по щеке, вот по этой самой, и доходчивыми выражениями объяснила, что сын я там сеньора или нет, а кое-какие вещи она только с муженьком делает…"
Не исключено, что та же самая мысль пришла в голову неведомому Арману – судя по легкому шуму, он предпринял наступление посредством заключения предмета своей страсти в объятия.
– Боже мой, Арман! – послышался укоризненный голосок. – Как вы напористы! У меня подкашиваются колени, право, и я готова сделать глупость… Ах, нет – я тверда!
– Марион, Марион! – задыхающимся голосом отозвался Арман. – Любовь моя жаждет поэтического выражения!
– О, мой поэт… Начинайте же… Нет, не это! Стихи…
Арман с большим чувством продекламировал:
– Шлю ветрам вздохи, слезы лью в унынье,Покой мне чужд и отдых мне неведом,И больно мне, что путь за вами следомПривел меня туда, где стражду ныне;Но позади небытие пустыни:Бежать от вас – отдаться худшим бедам;И мне еще больней, что вам об этомСказать не смею я в немой кручине.Коль устремлюсь к вершине, путь измеренСтопами тех, кто пал вдали от цели.Мне их пример – в печаль и в устрашенье.Всего же горше то, что мной потерянНадежды свет, светивший мне доселеВо тьме глубокой вашего забвенья…
Послышался глубокий вздох:
